Enrof.net - форум фэнтези-портала

[Abver]

№9756442..., ИЛИ СКАЗКА О ЗЛОМ МАЛЬЧИКЕ.

Жил на свете мальчик по имени Эммануэль. И был очень злой. А еще он на всех обижался, и трудно было понять: то ли он обижается на всех из своей злобности, то ли злость его от вечной обиды на весь мир.
"Почему меня назвали Эммануэль? - с горечью думал мальчик, особенно когда кто-то в очередной раз показывал ему непристойный жест и ехидно спрашивал, не он ли снимался в известном фильме. - Я ведь хотел иметь красивое имя, на букву "М"." От обиды на собственное имя Эммануэль не любил людей с нормальными именами, и люто ненавидел тех, кто сам себя называл этими нормальными именами. Он часто выходил из себя, грубил таким людям и оскорблял их, но из природной трусости сразу же извинялся, чем вызывал неуважение других и еще больший рост злости в своей душе.
Однажды он сидел на уроке Слова Божьего.
- Господь создал наш мир, - говорил учитель, - он альфа и омега...
И тогда Эммануэль подумал, что ведь если Бог создал вселенную и был первым существом в мироздании, то именно он и никто другой дал себе имя... И в душе его зародилась такая ненависть, настолько же великая, насколько велик был ее обьект.
Эммануэль жил злостью на Всевышнего, существовал ради этого чувства, питал его всеми силами и возможностями и черпал из этой страсти энергию. Это было сродни любви, но с обратным знаком. И такое безумное антивлечение стало настолько интимным ощущением мальчика, что он никому не мог позволить его разделять.
Мальчик вырос, поступил в Духовную Академию и стал священником. Его рвению в вопрорсах веры могли бы удивиться святые, а нетерпимостью к еретикам и богохулам он мог ужаснуть всех обитателей ада и демонов в купе с ними.
"Только один я имею право нелюбить его, - думал Эммануэль, - только я и никто другой."
Шли годы, и через много лет после того урока богословия Эммануэль надел на голову тиару и возглавил церковь, первым делом основав новую инквизицию. Он прославился как самый жестокий понтифик, погрузивший планету в пучину страшных религиозных войн. И с каждой секундой, с каждым мигом своего крестового похода против Бога его ненависть росла, казалось, достигая апогея... и снова продолжала шириться.
И вот перед стареющим понтификом стала маячить смерть. В голову все чаще приходила горькая мысль, что ничего он за свою жизнь не добился, и все на что она была растрачена - пыль, которая в вечности будет придана забвению. А еще давно обезумевший старик думал о том, чья ненависть к Господу не давала ему покоя даже (и тем более) перед лицом кончины.
- Сатана, я иду к тебе, - прохрипел старый мальчик по имени Эммануэль, взглянул в глаза Костлявой и приставился.
И вот они стояли друг перед другом - злой обидчивый мальчик, которого при жизни многие считали дьяволом, и Сатана, который дьяволом и являлся.
- Я ненавижу тебя еще больше, чем Бога, - прошептал Эммануэль. - Ведь я один имею право злиться на Него. И я один прав, истинно и непогрешимо.
- Экспонат, - со вкусом причмокнул Сатана, оскалился и щелкнул пальцами, и душа понтифика исчезла, а в самых недрах ада, в длинной аллее, освещенной лишь красным светом бесконечного огненного заката, появилась статуя с живыми глазами. А перед статуей стояла табличка с надписью "Идиот, возомнивший о себе не Бог весть что №9756442..."

[Abver]

СПАСИТЕЛЬ, ИЛИ ДЕНЬ НА ГОЛГОФЕ.

- Конечно, я знал Александра Бекашева. Был ли его другом? Нет. Да и врядли кто-то мог бы так себя назвать. Коллеги, приятели, знакомые... Этого добра у него было предостаточно.
Я смотрел на молодые красивые лица. На всех без исключения - заинтересованность. В мои годы такое состояние у студента можно было сравнивать с болезнью. Сегодня это норма. И когда видешь эту норму изо дня в день - это удручает.
- Кем был Бекашев? Гением? Нет. Да, он был потрясающе умен и редкостно талантлив. А еще он был отличным человеком. Знаете, вам этого не понять, вы для этого слишком идеальны... Он относился к тем людям, на которых просто хочется походить. И плевать на гордость и самолюбие. И тогда я считал, и сейчас я думаю, что будь я хоть немного похож на него...это был бы лучший подарок и моей гордости, и моему самолюбию.

Да, проект "Спаситель". Впрочем, тогда он не имел такого претенциозного названия. Не был он и проектом. Все прекрасно знали, что Бекашев, помимо общей работы, занят решением какой то глобальной проблемы. По вечерам, ночам и редким выходным, используя институтское оборудование и боясь обвинения в растрате (а как иначе, энергия и метериалы стоили тогда огромных денег).
В те годы я учился на последнем курсе биофака и подрабатывал в лаболатории Института человека, которой как раз таки и руководил доктор биологических наук Александр Эдуардович Бекашев.
На вопрос, чем занимались в лаболатории лучше меня ответил бы Иосиф Кац, зам Бекашего и ближайший его...нет, не друг, приятель, знакомый, коллега, но не друг... Так вот, он говорил:
- Не знаю, что мы все здесь делаем, но директор Бин говорит, что это очень важно для общества и полностью соответствует нашим умственным способностям.
Моим умственным способностям, если верить Бину и Кацу, соответствовали уборка помещения и мытье колб и приборов.
Как раз этим я и хотел занятся в один из очередных вечеров. Хотел, а не занимался лишь потому, что только что сдал кровь на СПИД, сифилис, гепатит (да, в то время люди еще болели), и, прижав ватку к сгибу локтя и найдя повод для безделья, этому безделью и придавался.
Неожиданно в лаболаторию на крейсерской скорости ворвался Бекашев. За ним, чудом увернувшись от тяжеленной двери, следовал Кац.
- Саша, черт побери, ты прекрасно знал их мнение.
Какое бы мнение не было у "них", оно не льстило нашему руководителю: он зло пролетел мимо меня, в комнате отдыха стал с остервенением громыхать посудой.
- А ты хотел весь институт в свое распоряжение и неограниченный счет в Научбанке?
Что-то разлетелось в дребезги, и я услышал голос Бекашева. Он говорил так, как-будто хотел перейти на крик, но все же с трудом себя сдерживал.
- Мы боялись пространства, но смогли его победить, и теперь легко преодолеваем межзвездные расстояния. Мы боялись времени, но одолели и его, и теперь умеем путешествовать в прошлое. Чего мы страшимся теперь? Лишь собственного тела. Нашей немощной плоти. Нашего слабого мозга. - Судорожный вздох. Продолжал он чуть спокойнее. - Моя сестра учиться на космолетостроителя. У них на факультете сто десять специальностей. Когда она поступала их было на двадцать меньше. Тридцать лет назад их было всего восемь. И учиться ей надо более десяти лет. Чтобы построить один корабль, необходимо несколько тысяч узконаправленных инженеров. Техника настолько совершенна, что МЫ уже стали недостойны ее. Величины современной физики просто непостижимы для нашего мозга. И мы вынужденны использовать тупые компьютеры...
- Я слушал твой доклад...
- Так послушай еще раз! - Бекашев опять заводился. - Мы достигли вершины своих биологических возможностей. Уже сегодня ученые - не вполне необходимые придатки к машинам. Медицина может вылечить любую болезнь, но мы БОЛЕИМ. Наше ручное оружие может уничтожить гору, но чтобы его поднять нужна силовая броня. Посмотри на свой техногенный мир, человек! Даже по сравнению с простейшим калькулятором каждый из нас ущербен... Изя, ответь мне на единственный вопрос: почему, имея такие возможности мы элементарно не можем сделать лучше самих себя? Только не надо нести бред о возможных последствиях. Я сегодня до тошноты наслушался этих козлов из совета.
- Потому что пока мы этого не можем...
- Не путай слова. Не хотим. И ты об это прекрасно знаешь. Мне нужно лишь несколько разрешений и неделя времени. И идеальный генетический материал. И я знаю, что мне никто и никогда этого не разрешит сделать... Быть в разы сильнее, в разы умнее и жить в разы дольше... Неужели я хочу навредить человечеству?
Не сказав больше ни слова, Бекашев выскочил из комнаты отдыха и покинул лаболаторию, больше в тот день не появившись.

- Идиот, тебя посадят до конца жизни! - Кац стоял посреди лаборатории, с виду спокойный, но раздувающиеся ноздри показывали, что он готов взорваться. Бекашев, отвернувшись, копался в одном из многочисленных шкафов. - Ты знаешь, чем по закону караются несанкционированные экспедиции во времени. Тем более в запрещенные области.
- Это не экспедиция, а краткий визит. И если ты будешь меньше об этом кричать, быть может правосудие на время ослепнет и оглохнет. Я только пришел и начал переодеваться. Не совсем понимал, о чем идет речь, но и круглым я дураком не был...
- Или помоги мне...и всему человечеству. Или не мешай. - С этими словами Бекашев вышел из лаболатории.
Кац вздохнул. Весь его боевой пыл куда-то делся.
- Кто же тебе еще поможет, - прошептал он, направляясь к выходу. В тот момент он стал похож на старого мудрого еврея из анекдотов. Да, был когда-то такой вид творчества. Нам, не таким умным как вы, он нравился.
- Куда он? - спросил я, когда Изя проходил мимо меня.
Зам усмехнулся и глазами показал куда-то вверх и в сторону. Я проследил за его взглядом. На стене, над входом в бытовку, висело большое фарфоровое распятие, повешенное давно и неизвестно кем. Раскинувший руки, почти обнаженный Христос. Может это и богохульство, но даже мне, мужчине, он и его поза всегда казались поразительно сексуальными. Склоненная голова, полусогнутые колени, поджарый торс... Живи я в средневековье, меня бы сожгли трижды.
А еще я всегда удивлялся необычайному сходству Иисуса с Бекашевым: такое же изможденное аристократическое лицо, аккуратная бородка... Даром, что сын плотника, а профиль интеллигентный.
- Идеальный генетический материал... - тихо проговорил Кац.
Я долго пытался вернуть челюсть на место. Благо, никто не видел моих неудачных попыток. И именно тогда я впервые перекрестился. Неумело, конечно.

Второй раз в своей жизни я перекрестился через два часа. Можно сказать, вошло в привычку.
Дверь открылась, и в лаболатории появились ее руководитель и его заместитель. Кац вел Бекашева под руку, словно больного. Впрочем, вид у последнего действительно был неважнецкий. Всего его била дрожь, руки по-старчески тряслись, глаза бессмысленно и бездвижно куда-то смотрели.
- С ним все в порядке, - тихо проговорил Изя, - нервы немного сдали.

Что случилось с Бекашевым в древней Иудее я узнал через неделю. Все это время наш руководитель в отделе почти не появлялся, пропадая у темпоральной остановки.
И, что странно, куда-то исчезло большое фарфоровое распятие. В полку атеистов прибыло.
Я пришел на очередное ночное дежурство. Несмотря на позднее время, Бекашев был в лаборатории. Он сидел за столом в комнате отдыха. Перед ним стояла наполовину опустошенная бутылка водки. - Садись, - нетрезвым голосом он пригласил меня к богатому застолью. Я сел. - Пью то я редко... - Бекашев тупо разглядывал бутыль, - так что ты не думай...
Конечно, ничего такого я и не думал.
Александр налил и выпил. И некоторое время молчал. Вдруг он всхлипнул и закрыл лицо трясущимися ладонями.
- Я ведь всего лишь хотел взять его пот, - глухо заговорил он. - Капельку кровавого пота. Этого бы мне хватило... А он... - Руки безвольно упали. На меня смотрели пьяные глаза. - Ты веришь в Бога? - вдруг спросил он.
Я неуверенно кивнул.
- Как и все? Изредка? По большим несчастьям? А я верил. По настоящему. Знаешь, он ведь чертовски на меня похож. Не Бог, конечно. Сын его. Как в зеркало смотришь... И Библия не врала. Нашел ведь я его в том саду. Название на "Г". Молиться до кровавого пота... Как же, молился. Сидит, скотина, и в тарелке в воде красную краску разводит. - На лице его появилось брезгливое выражение. - И тряпочкой на лоб наносит, да так...аккуратненько... чтобы в глаза водичка не попала. Аферист древнего мира...
Три пальца моей правой руки чуть ли не инстинктивно сложились вместе.
- А этот, - продолжал Бекашев, - индийский принц. Мыслитель, блин. Сидит в носилках, нирваны дожидается, а вокруг люди от голода дохнут. Освенцим отдыхает.
Тогда мне впервые захотелось выпить. И еще я подумал, что некоторые пункты темпорального законодательства очень даже справедливы.
Я глотнул водки прямо их горлышка. Мой начальник уже поник, опустив голову на стол.
- Первый, мне нужен первый... - засыпая, бормотал Бекашев.
В тот вечер я выкинул свой крестик.

Лихорадочный блеск в глазах, впавшие щеки, нездоровая бледность. Теперь мы видели шефа только в таком состоянии. Лишь однажды он сходил к темпомашине. Вернувшись, он тут же напился и до конца рабочего дня плакал, ни на кого не обращая внимания.
Через несколько дней я снова заступал на ночное дежурство. И Бекашев опять был в лаборатории. На этот раз он не был пьян. Взгляд глубоко впавших, с темными кругами, глаз заметно давил. В них горел огонек безумия.
- Как Иваныч, представляешь? - Он улыбнулся, мягко, но, отчего то, стал еще больше похож на сумасшедшего. - Такой же спившийся и безисходный. Ее постоянно ругает. И говорит, что ребро вырвет, даром что его. Одними яблоками ее пичкает. Чтобы помнила... Да она и без того не забудет... - Он говорил медленно, слегка заторможено. - Первый... Все-таки Дарвин был не прав... И зачем я все это затеял?.. Правда, в Бога поверил, снова... А в людях разочаровался... Может, оно и к лучшему... Новых сделаю... качественнее.
Впервые я понял, что такое холодный пот и мороз по коже.
- А ты иди домой. Сегодня я за тебя подежурю.
Спорить я не осмелился. А зря.

Следующим утром я пришел раньше всех и нашел Бекашева. Он лежал у входа в комнату отдыха. Умер он быстро и безболезненно, вколов себе какой-то ядовитый реагент.
Я сидел и плакал, смотря на мертвое, и оттого малоузнаваемое, лицо ЧЕЛОВЕКА, другом которого я так хотел стать.
А в руке он сжимал диск, на котором и была та самая формула Бекашева, позволившая войти человеку в новую стадию эволюции.
Конечно, мы так и не узнали, чьи гены использовались для разработки формулы, так что "спаситель" человечества, своего рода отец нового ВИДА людей так и остался неизвестным.

- А предсмертная записка? - спросил черноволосый парень из первого ряда. - "Человек несовершенен, и все, что в моих силах - дать ему замену".
Я усмехнулся.
- Господин Кац неплохой публицист, но у него неуемная фантазия, а в этом жанре это минус...
- У вас на шее крестик, - на этот раз симпатичная девушка с задних рядов. - Вы знаете всю правду... и продолжаете верить? Почему?
- Время лечит... А правда?.. "Каждому - свое." Немцы взяли эту фразу у римлян. У входа в концлагеря узники читали эти слова и, наверное, представляли то "свое", ради чего они жили и жить хотели. А римский орел сулил каждому иноземцу отдельную печь, а каждому арийцу отличные сапоги из человеческой кожи и ароматное мыло из человеческого жира. И те, и те были правы...
- Так чья же это были гены? Может его собственные?
- Может быть...
Так же подумали и мы тогда.

Конечно, я был не совсем справедлив к Изе. Я смотрел на опустевшую аудиторию и вспоминал события почти столетней давности.
"Лучше день на Голгофе, чем жизнь среди потомков Адама." До сих пор помню эти непонятные тогда строки. Неровный обрывок бумаги с корявыми буквами. Не знаю почему, но я сразу эту записку сжег, оправдав себя тем, что просто не хочу, чтобы Бекашева считали сумасшедшим. А умный и весьма понятливый еврей нашел полусаженную бумагу в урне, и, конечно, о чем-то догадался. Хотя тогда мне ничего не сказал.
Прошел почти месяц. Я полез по каким-то причинам в бытовку. И обнаружил там исчезнувшее фарфоровое распятие. Я какое-то время его рассматривал и думал, что все-таки Бекашев и Христос были удивительно похожи. Стоило бы повесить распятие вновь, не столько из веры в Господа, сколько из памяти и уважения к...
Меня затрясло. В голове всплыли предсмертные строки.
Через минуту я колдовал над компьютером темпоральной установки. Конечно, осторожный Кац подчистил всю информацию. Но для знающих есть несколько лазеек.
Ночь самоубийства. Было две переброски, в одно и тоже место и время, с разницей всего в час. Первый переход ТУДА: живой обьект один, вес - семьдесят кило. Возвращение: два живых обьекта, семьдесят и семьдесят один килограмм. Второй переход ТУДА: один в семьдесят. Без возвращения.
"Лучше день на Голгофе, чем жизнь среди потомков Адама."
Ты получил свой день на Голгофе, лучший из людей. Ты искупил грехи человечества больше двух тысяч лет назад, ты помог ему и сегодня. Для первого раза ты посчитал достойнейшей кандидатурой свою собственную. А Для второго?

Для меня последний штрих в этой истории поставил звонок Коли Тахчева из медчасти.
- Слушай, не кушай завтра с утра... Да ерунда, кровь надо сдать. Да все уже сдавали, помнишь? На инкубации она стояла. А твоя пробирка пустая, почему-то. У всех есть, а твою кто-то упер. Вампиры в институте, что ли, завелись.
Я не знал, плакать мне или смеяться.

[Abver]

В ГОСТЯХ У СТАРУШКИ.

И лишь однажды мне удалось застать старушку дома. До этого сколько раз не заходил - не заставал: занятая бабулька, работает без устали.
- Заходи, внучек, - обрадовалась старушка, гостеприимно суетясь вокруг меня.
- Не дай бог, бабулька, мне вашим внучеком быть.
Бабка хихикает, подводя меня к опрятному деревянному столу.
- И то верно, внучек. И то верно.
Усаживаемся. Секунда, и на доселе столе появляется самовар, чашки, тарелочки со снедью.
- Угощайся. Все свое, все домашнее.
Я наливаю из маленького краника густую, почти черную, жидкость.
- Не похоже это на чай, бабуля, - замечаю я.
- Так это и не чай, внучек, - соглашается хозяйка, посверкивая хитрыми глазками.
Отхлебываю солидный глоток.
- Кровь?
- Младенцев. Свежая. Да еще с травками. Пальчики оближешь.
- А они есть?
- Конечно... - подвигает ко мне тарелочку с аппетитно поджаренными мясными палочками. - Ни мозолинки. Сладости, а не пальчики.
Некоторое время пью кровь, закусываю жаренными пальцами, ушами, носами и другими (не всегда цензурными) частями тела. А бабка сидит и с видом сердобольной хозяйки за мной наблюдает.
- Эх, бабуля, - говорю я, залпом допив третью чашку, - хорошо у тебя, хоть и мрачновато.
- А что ж ходишь то, коль мрачновато?
- Потому что хорошо...
- Вот видишь.
- Только редко...
Ох, ну и наелся же я.
- Вот скажи мне, бабуль, почему ты такая злая?
- Злая?
- Кровь младенцев пьешь, человеченкой питаешься, других кормишь... Народу столько извела, что страшно подумать... Злая, иначе и не скажешь.
Симпатичная старушка улыбается беззубым ртом.
- И что ж тебе у меня нравиться так, внучек, хоть и злющая я такая...
- А то и нравиться...
Вот вы спросите, что же я тут такое делаю? Кровь пью, пальцы да уши человечьи как печенье уминаю... Да еще и со старухой чекатилоподобной беседы задушевные веду. Не сошел ли я с ума? Может и так, но я бы сказал, что не все в порядке с головой у нашего мира. Если эта голова есть, конечно.
- Эх, бабуля, отдыхаю я у тебя...
Да, именно так. Отдыхаю. От чего?
- От чего, внучек? - Ей тоже интересно.
- От приторности...
От всего, что оскомину моральную мне набило: от доброты, от справедливости, от любви, дружбы и милосердия. От всей этой лирически-слюнявой и слюняво-поэтической чепухи, ставшей чуть ли единственным правилом существования и функционирования мира людей.
- Как отдушина ты у меня, бабушка...
Побольше бы таких, может реальность и стала бы справедливее для таких как я, которых иначе, как маньяками и не зовут. Увы, добро для одних - для других хуже зла будет...
Ну а мне пора уходить. Жалко.
- Заходи еще. По лету у меня такая печеночка будет - закачаешься.
- Зайду, обязательно зайду.
Только, как обычно, никого не застану.
И приходиться опять возвращаться во враждебный, полный приторности мир. Эх, бабуля, злая ты, только сколько сегодня жизней спасла, меня на часик приютив... Узнала бы, прогнала в зашей.

[Каса Моор-Бар]

Что это????
Хотела написать "я в шоке" - задумалась. Нет, не так. "Я в восхищении" - ? Нет, тоже не то. И принять не могу, и отторгнуть - тоже. Надо таки перечитать еще раз, может в голове прояснится...

[kender]

Прочел "В гостях у бабушки".
Хочется пожелать автору побольше чувства юмора.

[BREN]

Похоже на записки из семьи маньяков о_0....Каннибал Лектор отдыхает=)

[Blacknikola]

Abver,
стёбно.... впечатляет... уважаю.

[Каса Моор-Бар]

После второго прочтения понравилось однозначно - и необыностью, и тем, то ничего не прописано "в лоб". Автору спасибо.

[kender]

Вообще говоря, жалко бедное наивное чудище, которое простодушно полагает, что люди добрые и справедливые (это создатели-то нейтронной бомбы, газовых камер и прочих радостей жизни). Ничего-то оно не понимает в этом мире, не по себе ему в нем, а тоже ведь и чудищу хочется тепла и ласки. Вот и ходит к кровопийце-бабушке, а та его привечает. Видно, и ей одиноко... "Разве это не печально?"(с) Чжуан-цзы.